Последние сутки. Ровно двадцать четыре часа, а потом — свобода. Или что-то, её напоминающее. Я застегиваю жилет с надписью «Парамедик», ткань выцвела от бесчисленных стирок.
Меня ждёт новичок. Макс. Взгляд ещё не потухший, полный того рвения, которое у меня выгорело года три назад. Сегодня я должен передать ему всё, что знаю. Не учебники, а ту правду, что впитываешь кожей: как угадать ложный вызов, как найти вену у дрожащей бабушки в темноте, как одним тоном успокоить истерику и не сорваться самому.
Смена начинается с рутины — проверка аппаратуры. «Кислород, дефибриллятор, набор для интубации, — бормочу я, будто мантру. — Всё на месте». Макс кивает, старательно записывая что-то в блокнот. Милый. Его блокнот через месяц будет забыт в бардачке, залитый кофе или кровью.
Первый вызов — ДТП на окраине. Несложно, но показательно. Пока мы едем, сквозь вой сирены пытаюсь вложить в него не знания, а ощущение. «Здесь главное — не скорость, а порядок. Твой мозг должен работать медленнее, чем твои руки. И смотри не на кровь, а на дыхание». Он кивает, сжимая укладку. На месте вижу, как его лицо бледнеет при виде разбитого стекла и смятого металла. Но он держится. Хорошо.
Дальше — череда вызовов, знакомый калейдоскоп человеческого горя и абсурда: гипертонический криз у пенсионерки, который оказался ссорой с соседкой; подросток с панической атакой после первой сигареты; настоящая, тупая боль в груди у таксиста пятидесятника. Я веду Макса, как тень, позволяя ему ошибаться на мелочах, мягко поправляя. Говорю меньше, показываю больше. «Видишь, как пальцы синеют? Это не просто испуг». «Слушай не слова, а хрипы здесь, под лопаткой».
Между вызовами, в редкие минуты затишья на базе, пьём горький кофе из автомата. Он задаёт вопросы из учебника. Я отвечаю историями. Про женщину, которую мы вытащили с того света, а через год встретили в супермаркете — она нас не узнала. Про мужчину, который кричал, что умрёт, и умер, глядя мне в глаза, несмотря на все наши усилия. Макс молчит. Его энтузиазм понемногу покрывается той же защитной плёнкой усталости, что и у меня. Это и есть обучение.
Последний вызов приходит под утро. Кодировка. Сердце остановилось. Адреналин, непрямой массаж, ритмичный счёт, липкий от пота пол под коленями. Макс работает компрессиями, я руковожу. Мир сужается до монитора, до хруста рёбер под моими ладонями, до хриплого «Разряд!». Мы бьёмся за жизнь, которая уже, кажется, ускользнула. И вдруг — слабый, неровный ритм на экране. Мы выиграли. На этот раз.
Возвращаемся на базу на рассвете. Город розовеет, и кажется невероятным, что где-то ещё есть тишина. Я сдаю смену. Снимаю жилет в последний раз. Ткань, пропитанная потом, страхом и дезинфектантом.
Макс стоит рядом. «Спасибо», — говорит он. Не за науку, а за то, что я не сломался сегодня при нём. За то, что показал, как можно это выносить, день за днём.
Я киваю, кладу жилет на полку. Больше он не мой. Я выхожу на улицу. Утро пахнет не бензином и больницей, а просто утром. Свобода. Или что-то, её напоминающее. А в гараже остаётся новая тень у аптечки, проверяющая кислород. Цепочка не прервалась. И в этом есть странное, вымученное утешение.
